Ольга (edelberte) wrote,
Ольга
edelberte

Category:

Две дороги - та и эта

       «Если есть еще позднее слово – пусть замолвят его обо мне.»
                                                                                Булат Окуджава
  Я попытаюсь, Булат Шалвович. Не знаю, то ли это слово – и слово ли вообще, но я, ваш враг, сказавшая и написавшая о вас много плохих слов и не отказывающаяся ни от одного из них, - я по крайней мере попытаюсь.
Это история о докторе Джекиле и мистере Хайде. Или о человеке и его тени. Или о двух дорогах, устроенных таким образом, что идти по обеим  сразу душе невозможно (это ведь не всегда так: душа – штука загадочная и многомощная; бывает, что и по нескольким дорогам сразу идет, но вот именно по этим двум – никак).
 А может, о музыке? Вот так, знаете, «льется мелодия светлая», и вдруг – одна резкая нота, другая… Светлая мелодия все звучит, «но с каждой нотой, Боже мой, иная музыка целебна – и дирижер ломает палочку в руках». В нем и его стихах всегда было много музыки. «Музыкант играл на скрипке – я в глаза ему глядел…»
  Бродил асфальтовыми переулками такой вот человек – невысокий, щуплый, не очень молодой, в потертом пиджачке и стоптанных ботинках. Все надеялся встретить за ближайшим поворотом парнишку, убитого на войне: «Потому что, виноват, но я Москвы не представляю без такого, как он, «короля».» Нес в себе сердце, полное нежности – к бегущим мимо прохожим, всем влюбленным и всем одиноким, Ваньке Морозову, который, конечно же, был ни в чем не виноват. «Она сама его морочила – а он ни в чем не виноват.» Да он и сам чувствовал себя этим Ванькой, и легкая ирония была иронией по отношению к себе – такому вот невезучему и отчаянному Ваньке. Циркачку полюбил…
 А к нам он пришел так. «Когда мне невмочь пересилить беду, когда подступает отчаянье – я в синий троллейбус сажусь на ходу – в последний, случайный.»
Это ведь мы там, в троллейбусе.
«Я с ними не раз уходил от беды, я к ним прижимался плечами. Как много, представьте себе, доброты в молчанье…»
  Рассказывал истории – интересные, странные, мудрые. «Он, наконец, явился в дом, где она сто лет мечтала о нем…» Интересно же?
И о любви, конечно же. О самой настоящей любви.
      Все позабыв - и радости и муки,
      Он двери распахнул в свое жилье
      И целовал обветренные руки
      И старенькие туфельки ее.
     А рядом было другое. Всегда было, только сначала слабенькое и незаметное, как тень в полдень.   Сначала совсем немножко. Горькая обида на войну – это понятно, это пока еще совсем понятно. Раздражение из-за  пьедесталов, которые выше побед… ну, тоже, в общем, понятно. И дальше – «пока безумный наш тиран…». «Те, что справа, - стоят, стоят. А те, что идут, всегда должны держаться левой стороны».
 И это нравилось. Именно это. Это разносили, пели под гитару, переписывали в тетрадки люди моложе его, люди из такого приятного, такого своего круга. Совсем не ваньки. И даже не московские муравьи – эти муравьями себя не считали, свободные люди, внутренне принадлежащие свободному миру.
 Все мы нуждаемся в том, чтобы нас любили. А он, быть может, - больше всех.
 Может, в этом дело.
 Так вот и легли перед ним «две дороги – та и эта. Та – прекрасна, но напрасна. Эта – вроде бы всерьез».
 Всерьез, да. Тут все было всерьез. И разбухало, разбухало в смиренном некогда сердце чувство избранности, высокомерие,  гностическое чувство своего круга.
Примеры приводить не буду – все знают.
 И чем больше оно росло, тем чаще прорезались нотки мелкие, завистливые, злобные, уязвленность пополам с довольством сытостью. «Скоро все мои друзья выбьются в начальство. И тогда, наверно, мне станет легче жить.»
 А потом этот человек, которому суждено было умереть в городке Кламар во Франции, признанным, обласканным и всюду награжденным,  называл восхитительным спектаклем и с восторгом смотрел, как постаревшего Ваньку Морозова в его потертой болоньевой курточке расстреливают из танков, и плохо подстриженную седоватую его голову пятнают кровь и площадная пыль.
 Я его помню, Ивана, седенький такой, худощавый, вместе у костра грелись, у той заставы, что к Баррикадной (там еще казаки стояли). С Арбата, да. Из коммуналки. В лучших традициях называл меня «доча».
 Вот так. Вот так оно все.
 Двадцать три года прошло.
Но мы, теперешние, великодушные и сильные, мы, кому суждено победить, оттолкнем ли невысокого человека с сердцем, полным любви, который затерялся, растаял, а может, просто остался навсегда на развилке двух дорог?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments