Ольга (edelberte) wrote,
Ольга
edelberte

Category:

О Гумилеве


        Существует такое распространенное и устойчивое мнение, что Николай Гумилев - поэт холодный, рассудочный и, в общем, даже нерусский. Откуда оно взялось? Да скорее всего, вот отсюда:
      "В стихах самого Гумилева было что-то холодное и иностранное, что мешало его слушать... ибо Н. Гумилев и некоторые другие "акмеисты", несомненно даровитые, топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма; они спят непробудным сном без сновидений; они не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще; в своей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчивают самое главное, единственно ценное: душу.
      Если бы они все развязали себе руки, стали хоть на минуту корявыми, неотесанными, даже уродливыми, и оттого больше похожими на свою родную, искалеченную, сожженную смутой, развороченную разрухой страну! Да нет, не захотят и не сумеют; они хотят быть знатными иностранцами, цеховыми и гильдейскими..." (А. Блок, 1921)
      Это, бесспорно, позиция. Причем позиция серьезная, далеко не примитивная и заслуживающая уважения.
     И все-таки, по прошествии стольких лет и стольких смут, ныне, когда мы снова - увы, увы! - с полным основанием говорим о своей Родине: искалеченная и развороченная разрухой страна, - все-таки представляется, что в этой позиции что-то не так.
    Постараюсь разобраться.
 

    Первый, самый очевидный упрек Блока - в "иностранности" и непохожести на изуродованную родную страну. "Стали хоть на минуту корявыми, неотесанными, даже уродливыми..." Нет, я понимаю, что всякая аналогия ущербна, но, воля ваша, что-то мне это напоминает... В иное время, все в той же, но заново распотрошенной и искалеченной, стонущей, содрогающейся в муках безысходности стране люди писали об эльфах и драконах, европейском Средневековье, рыцарях и магах... И критики твердо выносили свой железный и неотменимый приговор: "Эскапизм." Ладно, маги и всякие там языческие боги - тема для отдельного разговора, но ведь и убежденнейший католик Толкин писал свою книгу все о тех же гномах и эльфах не в самый благополучный для своей - горячо любимой, кстати! - родины момент. И ей же, родине, книжку и посвятил. Эскапизм? Да нет, тут что-то другое. 

         Я не оскорбляю их неврастенией,
         Не унижаю душевной теплотой,
         Не надоедаю многозначительными намеками
         На содержимое выеденного яйца,
         Но когда вокруг свищут пули,
         Когда волны ломают борта,
         Я учу их, как не бояться,
         Не бояться и делать, что надо.

     Это написано в том же, 1921 году, что и статья Блока.
     Видимо, существует в литературе какой-то глубокий, никем еще не изученный закон, согласно которому в несчастливый исторический момент упадка и депрессии забывать "о подвигах, о доблести, о славе" "на горестной земле" можно прямо здесь же, за тем столом, за которым пишешь, а вот учить "делать, что надо", говорить: "Победа, слава, подвиг!" - и говорить убедительно, чтобы слова эти отозвались в душах читателей, - приходится на каком-то другом, далеком материале.
      И, я думаю, мне не надо убеждать вас, что говорить эти слова надо? Что только в них, а не в корявой и неотесанной констатации того, что все вокруг ужасно, и прорастает достойное наших надежд будущее? 
      А теперь о другом упреке, более тонком, и, я бы сказала, более литературном. "В своей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчивают самое главное, единственно ценное: душу."
Замалчивают.
Душу.
     Есть такое дело. Как правило, даже в самый лирических своих стихах, Гумилев не позволял себе открытого, исповедального, непосредственного выплеска чувств.

          Прежде тысячи были печалей,
          Сердце билось, как загнанный зверь,
          И хотело неведомых далей,
          И хотело еще...Но теперь
          Я люблю отражения гор
          На поверхности чистых озер.

Просто-таки издевается. В открытую. Читатель уж было раскатал губенки - послушать нечто лирическое, исповедально-такое-нежное, а поэт - раз! - и закрылся, не пустил. Замолчал свою душу, формалист холодный.
     В большинстве же своих стихотворений Гумилев вообще напрямую не говорит о себе. Это стихи-рассказы - о мореплавателях, абиссинцах, Сахаре, все тех же магах - в пурпуровых хитонах... Рассказы и стилизации, стилизации и рассказы.  
     Но полно! - закрытость ли это? Мужество гордой души? - да, конечно. Но еще и нечто другое.
    Вот он начинает вполне себе исповедально:

              Я, верно, болен: на сердце туман,
              Мне скучно все - и люди, и рассказы.
 
По идее, дальше должно идти повествование (открытое ли, рассудочно-холодное ли) о скуке, тоске, болезнях - и их житейских причинах. А он продолжает:

             Мне снятся королевские алмазы
             И весь в крови широкий ятаган.

Ну вот что ты будешь с ним делать-то, а? Если ему королевские алмазы снятся...
      Нет, друзья мои, не гордость и не скрытность, а, напротив, открытость всему звонкому, дерзкому, большому, что есть в мире, может быть - та самая всемирная отзывчивость русской души, в любой момент пребывающей во множестве времен и стран. Так некогда открывали континенты. Созвучность всему, в чем звучит голос отваги, гордости и благородства. И если нам кажется, что это холодно и отвлеченно, - не следствие ли это нашей собственной узости и слепоты?

                      Для отрока, в ночи глядящего эстампы,
                      За каждым валом - даль, за каждой далью - вал... 
                                                                                 (Ш. Бодлер)

       В статье "Две тысячи лет с Вергилием" Аверинцев тосковал о мальчиках возрастом или мальчиках душой, которым "внятны высокие слова и звенящие жесты". Может быть, именно где-то здесь разгадка таинственного закона литературы, который предписывает "распрямлять" современников далеким? 
      Однако  я предвижу возражение. Гипотетический умный и внимательный читатель может спросить: а не поверхностен ли он, говорящий столь изящно и красно о столь многом? Не пуст ли? Уж больно много стихов именно что изящных. "Есть еще вино в глубокой чашке..." И в этом случае обвинение в холодности и формализме более чем оправдано.
      В этом - да. И чтобы внятно ответить на (не)заданный предполагаемым читателем вопрос, надо бы понять, что на самом деле значит "пустой" и "поверхностный".
      Аверинцев, говоря, кажется, о св. Августине, употребил странное выражение: "серьезность нравственного темперамента". Казалось бы, все три слова друг с другом совершенно не сочетаются, - а насколько точно!
      Мне представляется, что именно этим, трудноформулируемым, но интуитивно ощутимым качеством и отличается глубокий человек от поверхностного, содержательный - от пустого. И вероятно, это одно из тех свойств, что отличают поэта от блестящего рифмоплета.
    Однако ведь Гумилев в постановке "вечных" вопросов и в усиленных над ними терзаниях мало замечен - если замечен вообще. Путешественник, офицер, дворянин, казненный за недонесение, - он предпочитал ответы, причем - практического свойства: "Я учу их делать, что надо."
     Зададимся вопросом: в чем в большей степени проявляется серьезность нравственного темперамента - в настойчивом вопрошании, как это принято считать, или все-таки в ответе?
    Я думаю - в ответе. Задаваться вечными или, скажем, насущными нравственными вопросами - любимое занятие интеллигентов. И вряд ли какая-то особая серьезность для этого потребна. А вот осмелиться дать на такой вопрос ответ, вполне серьезно дать, так, что весь строй твоей дальнейшей жизни, вся совокупность твоих последующих строчек от этого ответа будет зависеть - вот это, пожалуй, именно то самое и есть. 
    "Бороться и искать, найти и не сдаваться, даже если ничего нет." (Е.В.Г.)
     С этого Гумилев и начинал. В расплывчатом имморализме, безверии и вялости Fin de siècle, в ситуации "ничего нет", он утверждал стальной каркас из мужества, верности, дерзкой мечты и веселой бодрости. "И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет," были героями его стихов.

                    Я вежлив с жизнью современною,
                    Но между нами есть преграда -
                    Все, что смешит ее, надменную,
                    Моя единая отрада.
                    Победа, слава, подвиг - бледные
                    Слова, затерянные ныне,
                    Звучат в душе, как громы медные,
                    Как голос Господа в пустыне.
 
"Голос Господа в пустыне" здесь не случаен, это не просто красивое сравнение. Примерно  с того времени, когда были написаны эти строки, с 1913 года,  в поэзии Гумилева усиливается религиозное звучание. Каркас был выстроен - и это оказался каркас христианского воина, последователя Святого Георгия.

                       И другу вослед выступает Георгий
                       (Как трубы победы, вещает Георгий):
                       "От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,
                       Но сильного слезы пред Богом неправы,
                       И Бог не слыхал твоего отреченья,
                       Ты встанешь заутра, и встанешь для славы." 

"И святой Георгий дважды тронул пулею нетронутую грудь..." Это серьезно, очень серьезно. От этого Гумилев уже не отступится.
       В завершение - его словами - о нем:
 
                    Благородное сердце твое -
                    Словно герб отошедших времен.
                    Освящается им бытие
                    Всех земных, всех бескрылых племен.

 

Tags: всё любимое, литература
Subscribe

  • Сюжет для шпионского фильма (2)

    Эпоха Ивана III на Руси - время ярких личностей. Многогранные таланты, глубокая эрудиция, поражающая воображение работоспособность, сила характера -…

  • Заметка на полях: спор историка с летописцем

    Черепнин по поводу описания летописцем противостояния боярской (пропольской) партии и промосковского большинства "черни" в Новгороде в 1471…

  • Сюжет для шпионского фильма

    Рассказывают, что познакомились они в кабаке. (Извечный ход всех шпионских фильмов: герои, слегка выпившие, весело-возбужденные и общительные, сидят…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments

  • Сюжет для шпионского фильма (2)

    Эпоха Ивана III на Руси - время ярких личностей. Многогранные таланты, глубокая эрудиция, поражающая воображение работоспособность, сила характера -…

  • Заметка на полях: спор историка с летописцем

    Черепнин по поводу описания летописцем противостояния боярской (пропольской) партии и промосковского большинства "черни" в Новгороде в 1471…

  • Сюжет для шпионского фильма

    Рассказывают, что познакомились они в кабаке. (Извечный ход всех шпионских фильмов: герои, слегка выпившие, весело-возбужденные и общительные, сидят…