(no subject)

В своем журнале я всегда пишу "вы" с маленькой буквы, как в книжных диалогах. Это не от недостатка уважения к собеседнику. Просто так удобнее и привычнее для глаза.

Некорректную манеру ведения спора,  заключающуюся в переходе на личность оппонента ("А вы сами-то...", "А если бы вас..." и т. д. ), я вежливо игнорирую один раз. При второй попытке - игнорирую пытающегося.

(no subject)

  Вообще-то любая идеология в исполнении людей, компенсирующих отсутствие ума, чувства и такта чрезвычайной общественной активностью и убежденностью в своей правоте, выглядит прискорбно. Даже глубокая изначально.
 Спасает обычно то, что идеологии, как правило, регулируют общественные отношения, и активисты с незамутненными взорами попадают в прогал между управлением, осуществляемым людьми неглупыми или, по крайней мере, знающими меру, - и частной жизнью, куда активистам доступа нет, хотя и очень хочется.
  В этом прогале управдомы - друзья человеков обычно и резвятся, доставляя окружающим много неприятностей, а то и несчастий, но и выполняя полезную функцию донесения господствующей идеологии до тех, кому в более сложных формулировках понять ее затруднительно.
  Люди несовершенны, и человеческое общество выстраивается для жизни и самовоспроизводства всегда не без потерь. Тем не менее равновесие нащупывает, поддерживает - и живет дальше, злое, прекрасное, возвышенное и низменное, разнообразное и живое.
 И вот, незаметно и исповдоль, в какой-то момент все правила оказались нарушены.
 Во-первых, возникла идеология, неимоверно плоская, нежизнеспособная и выморочная сама по себе. Ее даже нельзя назвать идеологией гедонизма, хотя в ней и звучит постоянным рефреном: "Я живу, чтобы радоваться и получать удовольствие". Увы, старый добрый гедонизм в данной парадигме - только вывешенный на воротах потрепанный лозунг, формальный, призванный служить ответом на настырные вопросы со стороны, но никак не реализуемый.
Смысл идеологии - в непрерывной защите "своих границ" от всего "токсичного". То есть от всего мира, потому что мир токсичен по определению. Частный случай - феминизм, сводящий всю жизнь к постоянному угнетению женщинов мужчинами и необходимости постоянной же защиты от этого угнетения. Но это только частный случай. Поскольку жизнь вообще - штука всегда взаимная, в ней принимают и жертвуют, получают и платят по счетам всегда все и от всех, вставший в позицию "не трогайте мое Я, оно живет только для себя всегда и во всем, любая неважная мелочь - начало посягательства" - обязательно оказывается в положении обороняющейся крепости, на которую со всех сторон лезут враги. Прежде всего - самые близкие люди. Соответственно - самые ненавистные. Понятно, что о классическом гедонизме в такой ситуации говорить не приходится: ну какая может быть радость жизни, когда ты в осаде и дожираешь последнюю крысу! Пойманную в подвалах своей темной, осклизлой, давно лишенной свежего воздуха души. И нет, носители этой идеологии напрасно уповают на "возможность договориться". Договороспособность предполагает в качестве обязательного условия иерархию, различение важного и неважного, чем ты можешь поступиться, а чем нет. Когда любая уступка рассматривается как "начало посягательства на мои границы", "проявление абьюза", договориться не получится. Только война, до полного истребления всего вокруг.
 Во-вторых. Обычно, как уже было упомянуто, идеологии регулируют отношения общественные, не затрагивая частные. Эта - именно на частное и направлена. От нее нельзя уйти в семью, в круг друзей, даже в себя. Подхвативший эту заразу утрачивает не только близких, но и внутреннюю свободу.
 И наконец, активисты - то, с чего я начала. Прогала, в котором они более-менее безвредны, позволяя обществу жить и развиваться, больше нет. Управдомы дорвались до всего хрупкого и прекрасного, куда им раньше пути не было, - людских отношений и душ.

(no subject)

  Борис Конофальский. Цикл "Инквизитор". Фэнтези.
  Симпатичная вещь, живая, выдержанная исторически и стилистически. Шестнадцатый век, как он есть, - мерзейшее время в истории Западной Европы. Герой - солдат-наемник, отнюдь не идеальный, жестокий, как и его время, жадный до денег и почестей, как и его время, но не предающий доверившихся, не лгущий себе, не изменяющий вере и данному слову. В мире, отличающемся от нашего (или не отличающемся?) только тем, что ведьмы там на самом деле есть.
  Читается интересно.
  Замечание, относящиеся только к той версии книги, которая есть в сети. Автору бы надо озаботиться бетой: отношения с грамматикой у него сложные.

(no subject)

Думается мне, что Достоевский, который, как и всякий художник, видел и описывал то, что ему интересно (а был он интеллектуал по внутренней природе, и интересно ему было напряженное движение мысли и чувства, пусть даже уродливое), в "Бесах" этих самых бесов изрядно приукрасил.
Лесков в "Некуда" описывал их гораздо реалистичнее.
Не бесы, а недотыкомки, на стайном инстинкте с монотонностью граммофонной пластинки воспроизводящие "модное". И от этого механического воспроизведения изначально дефектные "идеи" становились с каждым копированием еще глупее, бессмысленнее - и еще страшнее.

(no subject)

  Мы, если не все, то очень многие, искренне верили в то, что технический прогресс способен смягчить неравенство и улучшить социальное устройство общества.
  И у нас, казалось, были все основания для такой веры. Автоматические стиральные машины распространились повсеместно, пришли практически во все дома и освободили женщин от самой тяжелой части их домашнего труда. Страшная пропасть между богатой дамой, отдававшей белье прачке, и бедной матерью семейства, целыми днями корячившейся над корытом, исчезла. И та, и другая забрасывают белье в бак и включают машинку: это и удобнее, и дешевле, и легче для обеих.
    И таких примеров много. Лифты, мобильники, интернет, памперсы, антибиотики, витамины стирают различия в образе жизни. Автомобиль богатого бездельника дороже, эффектнее, мощнее автомобиля трудяги, но в городе - ограничение скорости, а машина есть машина - она-таки ездит. И удобства, такие, как кондиционер, раньше отличавшие классные тачки от неклассных, распространяются уже на все. При всей разнице в списке объектов собственности образ жизни выравнивается.
     И нам кажется, что это чудо творит технический прогресс.
    Так вот. Это иллюзия, от которой, боюсь, нас очень скоро избавят.
    Достаточно поднять тарифы на электричество, воду, бензин и газ - и все вернется на круги своя.
    Бедные будут ходить пешком и грязными. Держащиеся "на плаву" - стирать в корытах, мыть посуду в раковине, как наши бабушки мыли в тазиках, и гордиться тем, что не идут пешком, а способны заплатить за проезд в общественном транспорте. Автоматические стиральные машины, упругий горячий душ, памперсы и книги из интернета останутся для тех, кто способен будет за это заплатить, - как раньше прачка, нянька и горничная были для них же.
    Потому что все удобства нашей жизни были обусловлены социально. Технический прогресс был лишь ответом на социальный запрос. СССР своим существованием создал вызов, и на него надо было отвечать.
    И как только мы о нем, об этом укладе, о самой его возможности забудем - тарифы поднимут. Оправдывая дороговизной и ограниченностью ресурсов. И мы поверим. Потому что ресурсы действительно ограничены, а создание новых способен вызвать к жизни опять-таки только социальный запрос.
    А стиралка требует водички и электричества, которые нам будут не по карману. Постоит памятником техническому прогрессу - и уйдет на помойку.
   Можете не сомневаться. Как только забудем.

(no subject)

Современный прогресс управляем. Развивается то, что финансируется.
Вряд ли для кого-то, кроме совсем уж наивных романтиков, верящих в гараж Билла Гейтса, сказанное выше не звучит банально.
Нет, в гаражах, конечно, начинают многие. Но после гаража обязательным является следующий этап: получение кредита на развитие идеи. Вот тут-то и происходит отбор.
Нас на Земле семь с половиной миллиардов. Миллион гаражей, в которых что-то изобретается или уже изобретено, я вам гарантирую. Прямо сейчас в трех из них стоят кабины нуль-транспортировки, еще в пяти - установки холодного ядерного синтеза, а в семнадцати - то, чего мы и представить себе не можем.
    Просто статистика в сочетании с присущим человеку даром изобретательства.
   Выйдя из психушек и разобрав эти уникальные объекты на запчасти, их создатели на вырученные от продажи запчастей деньги смогут прожить месяц, пока ищут нормальную работу.
    Нормальную - то есть ту, которая одобряется держателями финансовых потоков.
    Потому что только то, что лежит в русле представлений последних о желаемом будущем, получает шанс на развитие.
    И, наблюдая, что активно развивается в последнюю пару десятилетий, мы можем судить о том, какое будущее представляется желательным сильным мира сего.
  И вот тут-то мы и видим то, ради чего я написала все эти слова. Видим полный набор страшилок из антиутопической фантастики 60-х. От пересадки органов, клонирования и поисков бессмертия для избранных до чипирования и полного контроля над личностью посредством носимых при себе или вживляемых кибернетических средств. Все это было описано в подробностях лет шестьдесят тому назад писателями, серьезно думавшими над тем, чего они в будущем не хотят.
   Сильные мира сего, а точнее - те советники, которые для них желаемое будущее рисуют, ничего не придумали. Они просто играют за другую сторону в придуманном теми, кто был на это способен. Из предложенного изобретателями отбирают то, что знакомо, и про что было сказано, что это дает власть. Нуль-транспортировка и холодный синтез - это из других книжек, из Полдня и Стартрека, в которых вечная элита отсутствует. Поэтому у бедных первооткрывателей этих замечательных вещей - никаких шансов.
  Советники и те, кому они советуют, - бездарны. Как и их хозяин, они не способны к творчеству, они - обезьяны, подражающие и копирующие.
И в этом наша надежда.

(no subject)

По рекомендации Генри Лайон Олди (Henry Lion Oldie) прочитала "Эйфельхайм: город-призрак" Майкла Флинна.
Очень, очень интересная книга.
Строго беспримесная научная фантастика ставит читателя перед вопросами глубоко мистическими. В отдельных местах по остроте и напряженности религиозного переживания приближается к бернаносовой "Под солнцем Сатаны".
Читается не очень легко, язык производит впечатление корявого и монотонного, но, возможно, это недостаток перевода. А возможно - сознательный авторский выбор.
На мой взгляд, своего рода открытие. Я, во всяком случае, никогда не сталкивалась с тем, чтобы научная фантастика была ТАКОЙ.

(no subject)

    Мы привыкли считать, что живем в секулярном мире. И совсем недавно это именно так и было.
    Конечно, среди наших современников находилось немало таких, кто верил в гороскопы, читал Блаватскую, ловил летающие тарелочки... Но даже они, не говоря уже о насмешливо относившемся к таким увлечениям большинстве, твердо знали, что существует наука. То, что она установила, многократно проверив, - это так и есть, а чего она не установила - может быть, а может и не быть.
   Осторожная, зачастую ретроградная, академически бескрылая, зато такая надежная наука. Именно она служила оградой секулярного общества от невнятицы и ужаса, на которое обречено в мире неведомого обезбоженное сознание.
   Недавно в фэбэшной ленте меня укололо вскользь брошенное: "Ученые теперь сами толком не понимают, что делают". Укололо потому, что это, по-видимому, правда и становится правдой всё в большей степени.
   Но, дорогие мои, такого ведь не может быть! Ученый не может не понимать, что делает. Он формулирует гипотезу и на основании ее ставит эксперимент - задает природе вопрос. Природа отвечает "да" или "нет". Гипотеза подтверждается или отбрасывается.
  А тот, кто делает что-то, и оно у него получается или не получается, но он и сам не знает, почему, но что-то изменяет, не зная почему, пока не получится, - это маг, шаман, невежественный народный целитель, кто угодно, только не ученый.
   А между тем такой "науки" незаметно для нас, обывателей, становится все больше, и все больше она вытесняет ту, прежнюю науку - трезвую, осознанную, ищущую прежде всего ясного понимания - то есть теории.
  То, что айтишники давно не понимают, что происходит в сетях, привыкли к существованию "багов", "лагов" и "гличей", никого уже не удивляет. И появление каких-нибудь "богов цифрала" (Олди, "Бык из машины"), боюсь, тоже уже никого не удивит. Но по такому же принципу "делаем, но не понимаем, что" работают генетики,  физики на коллайдере и представители многих других дисциплин, до недавнего времени бывших научными. И то, что у некоторых из них получается, уже не имеет отношения к науке, потому что действие есть, а теории, его объясняющей, нет даже в первом приближении.
   Иными словами, упор на развитие технологий в ущерб добросовестности фундаментальной науки привел к разрыву - пока еще малозаметному, но всё больше расширяющемуся - между собственно деланием и пониманием того, что делается.
  Современное общество уходит от секулярности. Уходит в мутную и опасную темноту архаичного дохристианского мира. С хитрыми гаджетами, поражающими воображение своей сложностью установками, пластиковыми трубками и белыми стенами стерильных лабораторий.
  Там уже ждут.
   

Немного о Снежске

Попасть в Снежск очень просто.  Нужно купить билет в кассе вокзала, сесть в поезд, ночь - и вы уже там.
Просто мало кому это приходит в голову - ехать в Снежск.
Правда, есть одна тонкость.  Билет в Снежск нельзя купить через интернет.  Неизвестно почему, может быть, из-за малого спроса; а может быть, в таинственых переплетениях компьютерных программ именно это сочетание букв: "Снежск" - вызывает к жизни совсем малюсенькую, не замеченную программистами ошибку, но если вы наберете его на своей клавиатуре, вам предложат Лондон, Санкт-Петербург, Амстердам...  Одним словом, там, в сетях это простенькое сочетание букв никогда не будет распознано правильно, и на сайты, бронирующие билеты в разные чудесные места, придет совсем другой запрос.
А вот тетенька в кассе вас расслышит правильно. Особенно если вы успеете заглянуть ей в глаза и понять, удачный у нее сегодня был день, не очень или все совсем плохо. И молча посочувствуете в последнем случае.  Она услышит правильно и выпишет вам билет в Снежск - на сегодня.  Потому что билеты туда всегда бывают только на сегодня.
Ваш поезд будет отходить в сумерки. Вы займете свое место в купе, поздороваетесь с соседями; все, как водится, выложат на столик пакеты со снедью и поставят бутылки кто с чем, а поезд будет мчаться, и за окнами совсем стемнеет, и пора уже будет ложиться спать, чтобы не проспать свою станцию: Снежск - не конечная. Снежск никогда не конечная.
Но даже если вы не уснете, а, предупрежденный мною об еще одной маленькой особенности поездки в Снежск, всю ночь будете вглядываться в темноту, где мелькают фонари и светятся далекие окошки неизвестных населенных пунктов, вы все равно не заметите, когда это произойдет.
Просто на рассвете, когда ваши соседи, едущие в Волгоград, Сочи или куда еще там идет этот поезд, будут сладко спать, проводник предупредит вас: "Снежск. Остановка две минуты". И вы выскочите на по-утреннему пустынный перрон - всегда не в то время года, в какое вы садились в поезд. Если вы выехали в январе, вы окажетесь в июле. Если в апреле - вас встретит октябрь.
"А год, год-то какой будет?!" - в волнении спрашиваете вы. Да тот же самый будет год, не волнуйтесь. Или следующий. В общем, на полгода раньше. Никакой выгоды вы из этого извлечь не сможете (многие пробовали): все важные мировые события будут идти, как идут, обтекая Снежск, а события, происходщие в маленьком городе - кому до них есть дело и на что они могут повлиять?
Главное - не забывайте вовремя поздравлять ваших близких и знакомых с праздниками, а то здесь с этим очень легко запутаться. Впрочем, для забывчивых на почте и на доске объявлений возле Горсовета всегда вывешивают крупные плакаты: "Завтра в мире 8 марта!", например.
И не стоит думать, что жители Снежска - анахореты какие-нибудь, которым дела нет до того, что происходит "в мире". Они, скажем, точно так же, как и вы, переживали, кто станет президентом Соединенных штатов. Просто вы интересовались этим в ноябре, когда в вашем городе уже и снег успел выпасть, а снежане - в мае. Как раз очень теплое начало мая выдалось, все зазеленело буквально за неделю.
"Но где же та граница, - продолжаете любопытствовать вы, - которая отделяет эту аномалию от всего прочего мира? И как она выглядит?"
Если хотите, мы с вами можем сходить посмотреть. Только нам придется на всякий случай запастись рюкзаками со всем тем, что обычно берут в походы. Потому что тут заранее не скажешь: на границу можно наткнуться, лишь только перейдя  по бетонному мосту через овраг по довольно-таки раздолбанной дороге, по которой из города и в город ездят грузовики с товарами, а можно несколько дней брести по смешанному лесу, окружающему Снежск со всех сторон.
Это будет зависеть от нас, от наших ожиданий.  Точнее - от вас, потому что я в городе не в первый раз и вроде бы как не считаюсь. Вы будете ждать: когда же, когда, а потом оглянетесь и поймете: уже. А когда и как - вы не заметили.
А заранее не скажешь потому, что не только я, видящая вас впервые, но и вы сами не можете сказать, чего больше в вашем нетерпеливом ожидании: любопытства, желания, чтобы аномалия наконец-то кончилась - или чтобы не кончалась.
Помню, с одним парнем из ролевиков мы пятеро суток тащились по лесу,  оголодали, пооборвались, продираясь сквозь заросли, ноги стерли, пока не выбрались на границу - прямо к крайним домам соседнего города. В тот раз это был Липецк.
Мой спутник посмотрел на заснеженные гаражи, плюхнулся в своих драных джинсах прямо в сугроб и заплакал. У него была теория, что Снежск - не аномалия нашего мира, а кусочек другого, соприкоснувшегося с нашим. И если хватит веры, готовности принять необычное, чего-то еще, то можно выйти к другим городам этого иного мира, войти в него полностью, увидеть весь.  Мы пять дней шли по лесу, и его вера в эту теорию крепла. И сидя задницей в сугробе, он продолжал в нее верить. И плакал от разочарования в себе, от того, что его, именно его, этого парня,  на то, чего он хотел, не хватило.
Мы пошли обратно по своим следам, и Снежск нас впустил. А бывает, что и не впускает. Идете обратно, идете - а вокруг все то же время года, сколько не иди. Тогда, чтобы вернуться, только общий путь - вокзал, поезд, ночь.
Мы шли летним лесом, и я старалась его утешить. У меня другая теория. Снежск - самый обыкновеннный город нашего с вами мира, немного отличается, да, но он не один такой. Есть и поинтереснее.
Просто мало кому приходит в голову прийти на вокзал, заглянуть в глаза тетеньке в окошке и попросить билет на сегодня в какой-нибудь Травинск.

Про Лондон

    Просили рассказать, как вернусь. Ну, раз уж меня туда занесло какой-то дурью. Это возрастное, ребята, чисто старческое: если вас вдруг на ровном месте ушибает повидать то, чего не видали и видать в жизни своей не собирались, и вообще что-то вдруг такое успеть.
   В Москве золото и ветер, и палые листья, и любая прожитая жизнь прекрасна, потому что это жизнь человеческая.
   Но рассказываю.
   Красные телефонные будки - это правда. На каждом углу, и доктор Кто, наверное, может пользоваться каждой, совершенно свободно, потому что при мне, по крайней мере, никто ни в одну из них  ни разу не заглянул. Лондонцы, как и мы, пользуются мобильниками.
   Красные двухэтажные автобусы - тоже правда. Я ездила. Изнутри - самые обыкновенные автобусы, с желтым кругом на входе, к которому нужно прикладывать карточку, и электронным табло, пишущим остановки.
    А теперь представьте себе город, который стилистически полностью соответствует красным телефонным будкам. Лондон, за незначительным исключением, застроен двух-трехэтажными частными домами, лепящимися друг к другу без разрывов, но каждый со своим входом и своим палисадничком. В центре это старые дома (обман, обман! от этих старых домов остались одни фасады, за ними - фактически новые, современные конструкции, все перестроено), на "приличных" окраинах - стандартные коттеджи; на тех, что победнее - почти бараки, но все выдержано в одном стиле.
   Обычно никто не говорит, что Лондон красив. Красивыми называют Париж, Венецию, Вену, может быть - Рим, еще что-то, но не Лондон, и к концу поездки я поняла, почему.
   Но первое впечатление - Лондон изумительно, сказочно, нереально ("нереально" здесь  не сленг; нереально в самом прямом смысле - трудно поверить тому, что видишь) красив, и некоторая запущенность ему к лицу, иначе было бы переслащено: не город, а умильная рождественская картинка. Знаете,  такая вот - со сказочным домиком и теплым светом в частом преплете окошек.
    Тут даже такси стилизованы под тридцатые.
    Стилистическая выдержанность так совершенна, что прохожие, вполне современные, болтающие по мобильникам, жующие чипсы, поддергивающие сползающие "приспущенные" штаны, кажутся чужеродными на этих улицах - как техническая служба киногруппы среди декораций.
    Этот город правил миром; вполне возможно, правит и теперь, по крайней мере, некоторые так утверждают, но ощущение провинциальности  вас в нем не покидает. В девять вечера все закрывается и город пустеет, по выходным закрыто большинство магазинов; милая провинциальная беспечность царит в  парках и скверах, которые повсюду. Только многочисленные туристы суетятся кругом.
      Это город старых людей. Стариков очень много, они симпатичные, живые, какие-то личностные. В их лица интересно всматриваться. Часто пожилые люди ходят парами - он и она, чаще, чем в Москве. Это приятно видеть, они очень трогательные, но старение нации - факт, бросающийся в глаза.
   Вероятно, именно поэтому иногда кажется, что вы не в туманном Альбионе, а где-нибудь на Ямайке: черных лиц больше, чем белых. Особенно - среди работающих лондонцев, которых лучше всего наблюдать не на улицах, а в метро.
   Лондонская подземка - отдельная песня. Тот еще раритет, ожившая мечта поклонников стимпанка. Нововведения, продиктованные прогрессом, минимальны, явно вводились неохотно, и даже они не первой свежести. Этакий музей: все едва ли не такое, каким было в тысяча восемьсот забытом году, когда это строилось: железные ступени, кирпичная кладка, тусклый свет.
   Кажется, что и поезда оттуда же. Когда, гремя, бряцая частями, воя и и визжа, как черти под святой водой, такой антиквариатик   выскакивает на вас из низкого тоннеля (не вылетает, не выносится, как поезда московского метро, а именно выскакивает: даже кажется, что видишь, как часто-часто двигаются его лопатки), все, чего ему не хватает для полноты картины - это дыма из трубы.
   Плитка на тротуарах. Естественно, шатается. Кто сказал - Собянин?! Собянин, между прочим, взяв этот город за образец удобной жизни в мегаполисе, знал, что делал. Лондонские парки и скверы в самом деле хороши; рада, что московские постепенно становятся такими же. Велосипедисты. Их много; велосипед можно взять по обычной карточке повсюду и повсюду оставить, стоит копейки. В отличие от проезда в общественном транспорте - тот дорог.