(no subject)

В своем журнале я всегда пишу "вы" с маленькой буквы, как в книжных диалогах. Это не от недостатка уважения к собеседнику. Просто так удобнее и привычнее для глаза.

Некорректную манеру ведения спора,  заключающуюся в переходе на личность оппонента ("А вы сами-то...", "А если бы вас..." и т. д. ), я вежливо игнорирую один раз. При второй попытке - игнорирую пытающегося.

(no subject)

ЖЖ-автор из Минска, которого я когда-то с удовольствием читала и с удовольствием же с ним беседовала, ударился в "революцию" и очень обижается на своих френдов, что не поддерживают и, главное, не сочувствуют. Сочувствовать должны, сочувствовать борцам против Лукашенко, потому что он ужасен.
И все время повторяет: вы же не знаете нашей ситуации!
Да, не знаю.
Я смотрю на Лукашенко. Может, он тиран, палач и все такое, и вообще он мне не нравится, но рогов у него нет и хвоста тоже.
Я смотрю на противоположную сторону. Не на то, что про них говорят, а на то, что они сами с радостью публикуют и вывешивают. Прорыв инферно. Дьявольщина в чистом виде. Ликуют, когда удается солгать, ударить, обидеть посильнее кого-то совершенно случайного, кто, как им показалось, "за власть", пишут инструкции, как все это поэффективнее сделать. Пляски, вопли, радужные флаги, валяния на асфальте, речевки "вам никто не даст" и еще менее пристойные. И вот это. И нестерпимая пошлость во всем.
Да, возможно, я не знаю ситуации. Но сочувствовать этому я не могу ни при каком раскладе. Вообще ни при каком.

(no subject)

  Вообще-то любая идеология в исполнении людей, компенсирующих отсутствие ума, чувства и такта чрезвычайной общественной активностью и убежденностью в своей правоте, выглядит прискорбно. Даже глубокая изначально.
 Спасает обычно то, что идеологии, как правило, регулируют общественные отношения, и активисты с незамутненными взорами попадают в прогал между управлением, осуществляемым людьми неглупыми или, по крайней мере, знающими меру, - и частной жизнью, куда активистам доступа нет, хотя и очень хочется.
  В этом прогале управдомы - друзья человеков обычно и резвятся, доставляя окружающим много неприятностей, а то и несчастий, но и выполняя полезную функцию донесения господствующей идеологии до тех, кому в более сложных формулировках понять ее затруднительно.
  Люди несовершенны, и человеческое общество выстраивается для жизни и самовоспроизводства всегда не без потерь. Тем не менее равновесие нащупывает, поддерживает - и живет дальше, злое, прекрасное, возвышенное и низменное, разнообразное и живое.
 И вот, незаметно и исповдоль, в какой-то момент все правила оказались нарушены.
 Во-первых, возникла идеология, неимоверно плоская, нежизнеспособная и выморочная сама по себе. Ее даже нельзя назвать идеологией гедонизма, хотя в ней и звучит постоянным рефреном: "Я живу, чтобы радоваться и получать удовольствие". Увы, старый добрый гедонизм в данной парадигме - только вывешенный на воротах потрепанный лозунг, формальный, призванный служить ответом на настырные вопросы со стороны, но никак не реализуемый.
Смысл идеологии - в непрерывной защите "своих границ" от всего "токсичного". То есть от всего мира, потому что мир токсичен по определению. Частный случай - феминизм, сводящий всю жизнь к постоянному угнетению женщинов мужчинами и необходимости постоянной же защиты от этого угнетения. Но это только частный случай. Поскольку жизнь вообще - штука всегда взаимная, в ней принимают и жертвуют, получают и платят по счетам всегда все и от всех, вставший в позицию "не трогайте мое Я, оно живет только для себя всегда и во всем, любая неважная мелочь - начало посягательства" - обязательно оказывается в положении обороняющейся крепости, на которую со всех сторон лезут враги. Прежде всего - самые близкие люди. Соответственно - самые ненавистные. Понятно, что о классическом гедонизме в такой ситуации говорить не приходится: ну какая может быть радость жизни, когда ты в осаде и дожираешь последнюю крысу! Пойманную в подвалах своей темной, осклизлой, давно лишенной свежего воздуха души. И нет, носители этой идеологии напрасно уповают на "возможность договориться". Договороспособность предполагает в качестве обязательного условия иерархию, различение важного и неважного, чем ты можешь поступиться, а чем нет. Когда любая уступка рассматривается как "начало посягательства на мои границы", "проявление абьюза", договориться не получится. Только война, до полного истребления всего вокруг.
 Во-вторых. Обычно, как уже было упомянуто, идеологии регулируют отношения общественные, не затрагивая частные. Эта - именно на частное и направлена. От нее нельзя уйти в семью, в круг друзей, даже в себя. Подхвативший эту заразу утрачивает не только близких, но и внутреннюю свободу.
 И наконец, активисты - то, с чего я начала. Прогала, в котором они более-менее безвредны, позволяя обществу жить и развиваться, больше нет. Управдомы дорвались до всего хрупкого и прекрасного, куда им раньше пути не было, - людских отношений и душ.

(no subject)

  Борис Конофальский. Цикл "Инквизитор". Фэнтези.
  Симпатичная вещь, живая, выдержанная исторически и стилистически. Шестнадцатый век, как он есть, - мерзейшее время в истории Западной Европы. Герой - солдат-наемник, отнюдь не идеальный, жестокий, как и его время, жадный до денег и почестей, как и его время, но не предающий доверившихся, не лгущий себе, не изменяющий вере и данному слову. В мире, отличающемся от нашего (или не отличающемся?) только тем, что ведьмы там на самом деле есть.
  Читается интересно.
  Замечание, относящиеся только к той версии книги, которая есть в сети. Автору бы надо озаботиться бетой: отношения с грамматикой у него сложные.

(no subject)

Думается мне, что Достоевский, который, как и всякий художник, видел и описывал то, что ему интересно (а был он интеллектуал по внутренней природе, и интересно ему было напряженное движение мысли и чувства, пусть даже уродливое), в "Бесах" этих самых бесов изрядно приукрасил.
Лесков в "Некуда" описывал их гораздо реалистичнее.
Не бесы, а недотыкомки, на стайном инстинкте с монотонностью граммофонной пластинки воспроизводящие "модное". И от этого механического воспроизведения изначально дефектные "идеи" становились с каждым копированием еще глупее, бессмысленнее - и еще страшнее.

(no subject)

  Мы, если не все, то очень многие, искренне верили в то, что технический прогресс способен смягчить неравенство и улучшить социальное устройство общества.
  И у нас, казалось, были все основания для такой веры. Автоматические стиральные машины распространились повсеместно, пришли практически во все дома и освободили женщин от самой тяжелой части их домашнего труда. Страшная пропасть между богатой дамой, отдававшей белье прачке, и бедной матерью семейства, целыми днями корячившейся над корытом, исчезла. И та, и другая забрасывают белье в бак и включают машинку: это и удобнее, и дешевле, и легче для обеих.
    И таких примеров много. Лифты, мобильники, интернет, памперсы, антибиотики, витамины стирают различия в образе жизни. Автомобиль богатого бездельника дороже, эффектнее, мощнее автомобиля трудяги, но в городе - ограничение скорости, а машина есть машина - она-таки ездит. И удобства, такие, как кондиционер, раньше отличавшие классные тачки от неклассных, распространяются уже на все. При всей разнице в списке объектов собственности образ жизни выравнивается.
     И нам кажется, что это чудо творит технический прогресс.
    Так вот. Это иллюзия, от которой, боюсь, нас очень скоро избавят.
    Достаточно поднять тарифы на электричество, воду, бензин и газ - и все вернется на круги своя.
    Бедные будут ходить пешком и грязными. Держащиеся "на плаву" - стирать в корытах, мыть посуду в раковине, как наши бабушки мыли в тазиках, и гордиться тем, что не идут пешком, а способны заплатить за проезд в общественном транспорте. Автоматические стиральные машины, упругий горячий душ, памперсы и книги из интернета останутся для тех, кто способен будет за это заплатить, - как раньше прачка, нянька и горничная были для них же.
    Потому что все удобства нашей жизни были обусловлены социально. Технический прогресс был лишь ответом на социальный запрос. СССР своим существованием создал вызов, и на него надо было отвечать.
    И как только мы о нем, об этом укладе, о самой его возможности забудем - тарифы поднимут. Оправдывая дороговизной и ограниченностью ресурсов. И мы поверим. Потому что ресурсы действительно ограничены, а создание новых способен вызвать к жизни опять-таки только социальный запрос.
    А стиралка требует водички и электричества, которые нам будут не по карману. Постоит памятником техническому прогрессу - и уйдет на помойку.
   Можете не сомневаться. Как только забудем.

(no subject)

Современный прогресс управляем. Развивается то, что финансируется.
Вряд ли для кого-то, кроме совсем уж наивных романтиков, верящих в гараж Билла Гейтса, сказанное выше не звучит банально.
Нет, в гаражах, конечно, начинают многие. Но после гаража обязательным является следующий этап: получение кредита на развитие идеи. Вот тут-то и происходит отбор.
Нас на Земле семь с половиной миллиардов. Миллион гаражей, в которых что-то изобретается или уже изобретено, я вам гарантирую. Прямо сейчас в трех из них стоят кабины нуль-транспортировки, еще в пяти - установки холодного ядерного синтеза, а в семнадцати - то, чего мы и представить себе не можем.
    Просто статистика в сочетании с присущим человеку даром изобретательства.
   Выйдя из психушек и разобрав эти уникальные объекты на запчасти, их создатели на вырученные от продажи запчастей деньги смогут прожить месяц, пока ищут нормальную работу.
    Нормальную - то есть ту, которая одобряется держателями финансовых потоков.
    Потому что только то, что лежит в русле представлений последних о желаемом будущем, получает шанс на развитие.
    И, наблюдая, что активно развивается в последнюю пару десятилетий, мы можем судить о том, какое будущее представляется желательным сильным мира сего.
  И вот тут-то мы и видим то, ради чего я написала все эти слова. Видим полный набор страшилок из антиутопической фантастики 60-х. От пересадки органов, клонирования и поисков бессмертия для избранных до чипирования и полного контроля над личностью посредством носимых при себе или вживляемых кибернетических средств. Все это было описано в подробностях лет шестьдесят тому назад писателями, серьезно думавшими над тем, чего они в будущем не хотят.
   Сильные мира сего, а точнее - те советники, которые для них желаемое будущее рисуют, ничего не придумали. Они просто играют за другую сторону в придуманном теми, кто был на это способен. Из предложенного изобретателями отбирают то, что знакомо, и про что было сказано, что это дает власть. Нуль-транспортировка и холодный синтез - это из других книжек, из Полдня и Стартрека, в которых вечная элита отсутствует. Поэтому у бедных первооткрывателей этих замечательных вещей - никаких шансов.
  Советники и те, кому они советуют, - бездарны. Как и их хозяин, они не способны к творчеству, они - обезьяны, подражающие и копирующие.
И в этом наша надежда.

(no subject)

По рекомендации Генри Лайон Олди (Henry Lion Oldie) прочитала "Эйфельхайм: город-призрак" Майкла Флинна.
Очень, очень интересная книга.
Строго беспримесная научная фантастика ставит читателя перед вопросами глубоко мистическими. В отдельных местах по остроте и напряженности религиозного переживания приближается к бернаносовой "Под солнцем Сатаны".
Читается не очень легко, язык производит впечатление корявого и монотонного, но, возможно, это недостаток перевода. А возможно - сознательный авторский выбор.
На мой взгляд, своего рода открытие. Я, во всяком случае, никогда не сталкивалась с тем, чтобы научная фантастика была ТАКОЙ.

(no subject)

    Мы привыкли считать, что живем в секулярном мире. И совсем недавно это именно так и было.
    Конечно, среди наших современников находилось немало таких, кто верил в гороскопы, читал Блаватскую, ловил летающие тарелочки... Но даже они, не говоря уже о насмешливо относившемся к таким увлечениям большинстве, твердо знали, что существует наука. То, что она установила, многократно проверив, - это так и есть, а чего она не установила - может быть, а может и не быть.
   Осторожная, зачастую ретроградная, академически бескрылая, зато такая надежная наука. Именно она служила оградой секулярного общества от невнятицы и ужаса, на которое обречено в мире неведомого обезбоженное сознание.
   Недавно в фэбэшной ленте меня укололо вскользь брошенное: "Ученые теперь сами толком не понимают, что делают". Укололо потому, что это, по-видимому, правда и становится правдой всё в большей степени.
   Но, дорогие мои, такого ведь не может быть! Ученый не может не понимать, что делает. Он формулирует гипотезу и на основании ее ставит эксперимент - задает природе вопрос. Природа отвечает "да" или "нет". Гипотеза подтверждается или отбрасывается.
  А тот, кто делает что-то, и оно у него получается или не получается, но он и сам не знает, почему, но что-то изменяет, не зная почему, пока не получится, - это маг, шаман, невежественный народный целитель, кто угодно, только не ученый.
   А между тем такой "науки" незаметно для нас, обывателей, становится все больше, и все больше она вытесняет ту, прежнюю науку - трезвую, осознанную, ищущую прежде всего ясного понимания - то есть теории.
  То, что айтишники давно не понимают, что происходит в сетях, привыкли к существованию "багов", "лагов" и "гличей", никого уже не удивляет. И появление каких-нибудь "богов цифрала" (Олди, "Бык из машины"), боюсь, тоже уже никого не удивит. Но по такому же принципу "делаем, но не понимаем, что" работают генетики,  физики на коллайдере и представители многих других дисциплин, до недавнего времени бывших научными. И то, что у некоторых из них получается, уже не имеет отношения к науке, потому что действие есть, а теории, его объясняющей, нет даже в первом приближении.
   Иными словами, упор на развитие технологий в ущерб добросовестности фундаментальной науки привел к разрыву - пока еще малозаметному, но всё больше расширяющемуся - между собственно деланием и пониманием того, что делается.
  Современное общество уходит от секулярности. Уходит в мутную и опасную темноту архаичного дохристианского мира. С хитрыми гаджетами, поражающими воображение своей сложностью установками, пластиковыми трубками и белыми стенами стерильных лабораторий.
  Там уже ждут.
   

Немного о Снежске

Попасть в Снежск очень просто.  Нужно купить билет в кассе вокзала, сесть в поезд, ночь - и вы уже там.
Просто мало кому это приходит в голову - ехать в Снежск.
Правда, есть одна тонкость.  Билет в Снежск нельзя купить через интернет.  Неизвестно почему, может быть, из-за малого спроса; а может быть, в таинственых переплетениях компьютерных программ именно это сочетание букв: "Снежск" - вызывает к жизни совсем малюсенькую, не замеченную программистами ошибку, но если вы наберете его на своей клавиатуре, вам предложат Лондон, Санкт-Петербург, Амстердам...  Одним словом, там, в сетях это простенькое сочетание букв никогда не будет распознано правильно, и на сайты, бронирующие билеты в разные чудесные места, придет совсем другой запрос.
А вот тетенька в кассе вас расслышит правильно. Особенно если вы успеете заглянуть ей в глаза и понять, удачный у нее сегодня был день, не очень или все совсем плохо. И молча посочувствуете в последнем случае.  Она услышит правильно и выпишет вам билет в Снежск - на сегодня.  Потому что билеты туда всегда бывают только на сегодня.
Ваш поезд будет отходить в сумерки. Вы займете свое место в купе, поздороваетесь с соседями; все, как водится, выложат на столик пакеты со снедью и поставят бутылки кто с чем, а поезд будет мчаться, и за окнами совсем стемнеет, и пора уже будет ложиться спать, чтобы не проспать свою станцию: Снежск - не конечная. Снежск никогда не конечная.
Но даже если вы не уснете, а, предупрежденный мною об еще одной маленькой особенности поездки в Снежск, всю ночь будете вглядываться в темноту, где мелькают фонари и светятся далекие окошки неизвестных населенных пунктов, вы все равно не заметите, когда это произойдет.
Просто на рассвете, когда ваши соседи, едущие в Волгоград, Сочи или куда еще там идет этот поезд, будут сладко спать, проводник предупредит вас: "Снежск. Остановка две минуты". И вы выскочите на по-утреннему пустынный перрон - всегда не в то время года, в какое вы садились в поезд. Если вы выехали в январе, вы окажетесь в июле. Если в апреле - вас встретит октябрь.
"А год, год-то какой будет?!" - в волнении спрашиваете вы. Да тот же самый будет год, не волнуйтесь. Или следующий. В общем, на полгода раньше. Никакой выгоды вы из этого извлечь не сможете (многие пробовали): все важные мировые события будут идти, как идут, обтекая Снежск, а события, происходщие в маленьком городе - кому до них есть дело и на что они могут повлиять?
Главное - не забывайте вовремя поздравлять ваших близких и знакомых с праздниками, а то здесь с этим очень легко запутаться. Впрочем, для забывчивых на почте и на доске объявлений возле Горсовета всегда вывешивают крупные плакаты: "Завтра в мире 8 марта!", например.
И не стоит думать, что жители Снежска - анахореты какие-нибудь, которым дела нет до того, что происходит "в мире". Они, скажем, точно так же, как и вы, переживали, кто станет президентом Соединенных штатов. Просто вы интересовались этим в ноябре, когда в вашем городе уже и снег успел выпасть, а снежане - в мае. Как раз очень теплое начало мая выдалось, все зазеленело буквально за неделю.
"Но где же та граница, - продолжаете любопытствовать вы, - которая отделяет эту аномалию от всего прочего мира? И как она выглядит?"
Если хотите, мы с вами можем сходить посмотреть. Только нам придется на всякий случай запастись рюкзаками со всем тем, что обычно берут в походы. Потому что тут заранее не скажешь: на границу можно наткнуться, лишь только перейдя  по бетонному мосту через овраг по довольно-таки раздолбанной дороге, по которой из города и в город ездят грузовики с товарами, а можно несколько дней брести по смешанному лесу, окружающему Снежск со всех сторон.
Это будет зависеть от нас, от наших ожиданий.  Точнее - от вас, потому что я в городе не в первый раз и вроде бы как не считаюсь. Вы будете ждать: когда же, когда, а потом оглянетесь и поймете: уже. А когда и как - вы не заметили.
А заранее не скажешь потому, что не только я, видящая вас впервые, но и вы сами не можете сказать, чего больше в вашем нетерпеливом ожидании: любопытства, желания, чтобы аномалия наконец-то кончилась - или чтобы не кончалась.
Помню, с одним парнем из ролевиков мы пятеро суток тащились по лесу,  оголодали, пооборвались, продираясь сквозь заросли, ноги стерли, пока не выбрались на границу - прямо к крайним домам соседнего города. В тот раз это был Липецк.
Мой спутник посмотрел на заснеженные гаражи, плюхнулся в своих драных джинсах прямо в сугроб и заплакал. У него была теория, что Снежск - не аномалия нашего мира, а кусочек другого, соприкоснувшегося с нашим. И если хватит веры, готовности принять необычное, чего-то еще, то можно выйти к другим городам этого иного мира, войти в него полностью, увидеть весь.  Мы пять дней шли по лесу, и его вера в эту теорию крепла. И сидя задницей в сугробе, он продолжал в нее верить. И плакал от разочарования в себе, от того, что его, именно его, этого парня,  на то, чего он хотел, не хватило.
Мы пошли обратно по своим следам, и Снежск нас впустил. А бывает, что и не впускает. Идете обратно, идете - а вокруг все то же время года, сколько не иди. Тогда, чтобы вернуться, только общий путь - вокзал, поезд, ночь.
Мы шли летним лесом, и я старалась его утешить. У меня другая теория. Снежск - самый обыкновеннный город нашего с вами мира, немного отличается, да, но он не один такой. Есть и поинтереснее.
Просто мало кому приходит в голову прийти на вокзал, заглянуть в глаза тетеньке в окошке и попросить билет на сегодня в какой-нибудь Травинск.